Старый охотник отправляется в путь

Понедельник, 22 Окт 2012

В марте только розовая морщинка осталась от шрама на боку. Вечерами Анатолий Иванович смотрел хоккей, на ночь чистил зубы пастой «Поморин» и, как всегда, педантично заводил будильник на семь тридцать. Все нормально, все отлично, но что-то тянет подспудно и тянет. Куда? Март разъедал черный снег в сквере, март сушил асфальт, но апреля не будет. Не будет открытия охоты, костра над половодным ручьем. Куда и с кем он поедет? Ему и рюкзака-то теперь не поднять... Анатолий Иванович проснулся глухой ночью и долго смотрел в потолок. Нет, он, оказывается, не смирился, а ведь за жизнь много раз смирялся: есть такие стены, что лбом не прошибешь. Тем более когда ты мелок ростом, робок на людях и профессия у тебя незаметная, аптечная.

В этот день он на работе не разговаривал ни с кем, сам встал к весам, отмалчивался, отмерял, записывал, как автомат. Вот что ему вынули в больнице: не камни из почки, а мечту. Зачем вспоминать о первой заре? Жирная точка поставлена на всех его будущих апрелях. Оказывается, до этого дня он сам от себя скрывал свою мечту, себя обманывал. Глуп он, оказывается, еще, как школьник, хотя ему за пятьдесят. Да, точка поставлена намертво... Но когда он открыл форточку, ударил в ноздри солнечный сквознячок, и боль ожила, тихонько за ниточку стала вытягивать душу в талую голубизну меж высотных айсбергов Калининского проспекта.

Может быть, поэтому после работы Анатолий Иванович не доехал до своей остановки, а вышел на площади Свердлова. Над Большим театром вздыбленные кони несли Аполлонову колесницу в пыльное небо, под кустами в сквере дышала мокрым перегноем весна, шелушились толстые почки сирени. Ноги привели Анатолия Ивановича к магазину «Охотник» на Неглинной, ввели в магазин, хотя нечего ему было теперь там делать, и остановился перед стойкой с ружьями. Тут кто-то взял Анатолия Ивановича за локоть и вскрикнул радостно:

— Толя!

— Сергей!

— Жив, аптекарь?

— Жив.

— Вчера узнал — болел ты.

— Болел.

— Когда едешь? Куда?

— Никуда. Отъездился, — сказал Анатолий Иванович и потупился, чтобы не видеть сожаления на этом добром круглом лице, на которое раньше гик часто смотрел через костер, через еловый дымок где-нибудь на Сухоне или на Онеге.,.

— Как это отъездился? — спросил Сергей. — Пойдем отсюда, сядем...

Они сидели в сквере, а над ними все стремилась в электрическое небо квадрига Аполлона, а по площади неслись огни машин и шуршала подошвами бесконечная толпа прохожих.

— Езжай в Яреньгу. Избушка цела. Помнишь как в свое время у нас с тобой было — то охота на кабана зимой с собаками, то на глухаря охотились из засидки. Поехали! Ты — числа двадцатого, а я подъеду двадцать пятого. Третьего мая обратно.

У Анатолия Ивановича задрожали пальцы, он спрятал руки и карманы.

— Ну? — спросил Сергей. Анатолий Иванович понурился, сглотнул:

— Слаб я, Сережи... Не дойду. И путь забыл...

— Там пройдет. Выпуклые глаза придвинулись, ладонь легли на колено. — Там все проходит. А путь нарисую, вспомнишь. Санки из лыж для рюкзака сделаем, много не тащи: там пила спрятана и топор, соль есть, макароны...

— Так ты там был недавно?

— Прошлый год и позапрошлый. С Обломовым.

— Кто это?

— Ну, с Калягиным, с Костей. Да ты его знаешь по собакам! У него от Тагила, нет — от Рубина и Шилки. Твой-то Аяикик?

— Пал. Умер.
— Эх жалко, так верхом брал хорошо! Отчего он?

— Чумка. Повторная.

— В квартире околел?

— Он у матери всегда жил. За городом. В Опалихе.

Сергей удивился, что у Анатолия Ивановича еще жива мать. Они помолчали. Анатолий Иванович сидел ссутулившись, смотрел под ноги в кирпичный песок с давлеными окурками и видел глаза Аяна, полные тоски и просьбы, и как он попытался встать, но не смог, виновато махнул хвостом. Анатолий Иванович сидел перед ним на корточках и беззвучно плакал. А кругом был жаркий август, резко пахло перестоялым укропом и крапивой. Анатолий Иванович вытащил платок и высморкался.

— Нет, надо тебе ехать, — сказал Сергей упрямо. — Понимаешь?

— Понимаю. Хотя шов и вообще...

— Там швы не расходятся, Толя, аптекарская твоя душа! — И Сергей обнял его за плечи, заулыбался. — Поедешь? Лыжи широкие я тебе у Кости возьму. У Обломова. Ну?

Охотничий чемодан

Когда соседи потушили свет, Анатолий Иванович встал со своего диванчика и вытащил из-под него старый чемодан. Погладил крышку, подождал чего-то и открыл. Из чемодана дохнуло ружейной смазкой, запахами войлока, свинца, бересты, высохшей тины и смоляной копоти от котелка. И еще — рыбьей чешуей, озерной водой, теплыми перьями только что поднятого с земли рябчика — всем сразу охотничьим прошлым. Здесь было все богатство Анатолия Ивановича, но никто об этом не знал. Вообще, в квартире никто не знал, что он охотник. Потому что он уезжал и приезжал украдкой и ружейные стволы выносил в чехле от спиннинга. Он и сам не понимал, зачем так делает. «Первого номера — десять, пятого и шестого — десять. Пули брать? И так тяжело будет... — бормотал он, расставляя на газете латунные запыженные гильзы. — А не брать — вдруг как на Илексе: он выйдет к току, понюхает, рявкнет...»

Анатолий Иванович все отбирал, как в аптеке, по проверенному списку: ружейная снасть, рыболовная снасть, одежда (осенняя, зимняя), походный инвентарь крупный (топор, котелок и т. п.) и мелкий (нитки, иголки, брусочек, напильничек, клей резиновый и т. п.).
К часу ночи с этим списком было покончено, определен общий вес, и он перешел к списку продуктовому на десять дней. Хоть и жесткий минимум, но в сумме около девяти кг, и это его расстроило — с одеждой, ружьем, лыжами и т. д. тянуло под сорок кг. Топор — не брать, и спальник, и пули, и клей. Нет, пропорешь сапог в половодье, и без клея —' каюк. Может, консервы выкинуть? Но рыбы там нет, а глухаря кто же в лесу ест: это — трофей! Он перечитал список: хлеб (3 буханки), сухари (3 пачки), рис (1 кг), сахар (1 кг), чай (2 пачки), сгущенка (2 банки), масло (500 г), сардины (2 банки) суп-концентрат (10 пакетов), сырки плавленые (6 штук), мясо или колбаса (1 кг), водка (0,5 л). «Водка? Мне же нельзя ее... Но если окупнусь, вымокну? Нет, лучше сардины не брать...»

Знали бы спящие соседи, о чем размышляет их сосед, робкий серенький фармацевтишка, который даже за свой права на кухне с бабами боится поспорить. Деловито и серьезно он размышлял о пути через еловую тайгу, о ловушках в болоте, о переходе через замерзшие речки мимо коварных пятен — выходов ключей, о ночных, свирепых и в апреле, заморозках, когда потеря спичек может обернуться большой бедой. И вообще о пути в одиночку после больницы с неподъемным рюкзаком. Меньше всего он думал о медведе-шатуне или сломанной в буреломе ноге. Больше всего его смущал путь от квартиры до вагона через одетую по-летнему толпу, под сотнями удивленных и насмешливых глаз, когда пойдет он — в меховой шапке, с лыжами на плече, потупившись, обливаясь потом...

Поезд Москва — Сыктывкар отходил в двадцать три пятнадцать с Ярославского вокзала. Анатолий Иванович втащил в купе сначала широкие охотничьи лыжи, вытертые по насту добела, а потом двухпудовый рюкзак. На багажную полку рюкзак этот он поднять не смог. Он сидел, зажав зимнюю шапку меж колен, и мучился. Все было в потном тумане, в ушах стучала жара. И только когда стронулись, поплыли со скрипом, разгоняясь, побрякивая, постукивая, он почувствовал сжатие в горле — страх и радость отчаянности: все-таки он едет, полуживой, но — едет, он поднял голову и стал смотреть в окно на бегущие зеленые уже рощи и дачные поселки за желтым от сурепки полем. А пассажиры смотрели на его лыжи и сапоги и, слава богу, ни о чем пока не спрашивали.

Рубрики: Рассказы охотника


Популярные новости:

загрузка...

Вы можете следить за ответами к этой записи через RSS.
Вы можете оставить отзыв или трекбек со своего сайта.

Ваш отзыв